Главная

Этиология ДЦП

§1. Общие положения. По мнению многих авторов (Л.О.Бадалян, 1984; Л.О.Бадалян, И.А.Скворцов, 1986; R.Behrman, V.Vaughan, 1987; S.J.Gaskill, A.E.Merlin, 1993 и др.), детский церебральный паралич – это группа, скорее всего, врожденных заболеваний различной этиологии с определенным типом непрогрессирующих двигательных нарушений центрального генеза, обусловленных повреждением мозга в перинатальный период. М.О.Гуревич (1937) подчеркивал, что очень важной особенностью детских церебральных параличей является их стационарность, отсутствие прогредиентности. Прогрессирования мозговой патологии при детских церебральных параличах, пишет Х.Г.Ходос (1974), обычно не бывает, но могут появиться новые симптомы, связанные с нарушением нормального развития мозга и реакцией болезненно измененного мозга на различные сдвиги в организме. Например, Н.П.Нечкина, Н.П.Помытко (1998) считают прогрессирующую деформацию стоп неспецифическим проявлением данного заболевания, связанным с дисбалансом между внутренними мышцами стопы и длинными сгибателями и разгибателями в период развития организма, т.е., по сути, – периферической мышечной дисфункцией; при этом, полагают эти авторы само повреждение мозга при церебральном параличе не прогрессирует, а просто, по мере роста ребенка, изменяются его клинические проявления. По мнению И.С.Перхуровой и др. (1996), при ДЦП патологические изменения в стопах встречаются наиболее часто и выражены ярче других деформаций. У больных церебральным параличом скелет стопы несет в себе возрастные изменения и имеет достаточно выраженную патологию, вызванную нарушением статических и динамических нагрузок. Клинически выраженные изменения формы отдельных костей начинают проявляться, когда ребенок начинает принимать вертикальную позу, что обусловлено нарушением функций мышц.

Другие, в основном, отечественные авторы (К.А.Семенова, 1968, 1996; К.А.Семенова с соавт., 1972; С.Ф.Семенов, К.А.Семенова, 1984; И.А.Скворцов, 1993, 1995 и др.), наоборот, рассматривают ДЦП как прогрессирующее заболевание, в основе которого лежит вялотекущий энцефалит иммуноаллергического характера, поэтому патологический процесс не заканчивается с рождением ребенка, а продолжается постнатально. В.Н.Ульзибат с соавт. (Избранные вопросы…, 1993) также относят ДЦП к прогрессирующим заболеваниям, основанием для чего является прогрессирование контрактур и ухудшение двигательных функций.

Многолетние наблюдения К.А.Семеновой с соавт. (1972) за 700 детьми, страдающими церебральными параличами, показали, что основная симптоматика, ведущая к клинической картине, меняется в процессе развития заболевания. По мнению К.А.Семеновой (1976), заболевание продолжается в течение многих лет, чаще всего – в течение всей жизни. В другой работе (К.А.Семенова, 1997) она пишет, что аутоиммунное неспецифическое воспаление может длиться (“тлеть”. – И.С.) годами и быть причиной постепенного утяжеления клинической картины заболевания, с одной стороны (в том числе, если лечебный процесс неадекватен или вообще отсутствует), и волнообразного течения заболевания с периодическим ухудшением двигательных и речевых возможностей больного, с другой стороны, что наблюдается у 25-30% больных ДЦП на протяжении 10-15 лет их жизни.

Точка зрения К.А.Семеновой и др. на патогенез и причины прогредиентности детского церебрального паралича убедительно подтверждается и данными академической науки. Так, одним из исключительно важных факторов, определяющих последствия повреждения мозга, И.В.Ганнушкина (1996) считает чувствительность иммунной системы к мозгоспецифическим антигенам. Проводимое с середины 60-х гг. в организованной Б.Н.Клосовским и руководимой И.В.Ганнушкиной Лаборатории экспериментальной патологии нервной системы НИИ неврологии РАМН изучение иммунологических аспектов повреждения мозга при его органических заболеваниях показало, что тяжесть течения черепно-мозговой травмы и нарушений мозгового кровообращения зависит от сенсибилизации организма к мозгоспецифическим антигенам. Получены доказательства того, что в основе прогредиентного течения черепно-мозговой травмы, т.е. при так называемой травматическое болезни головного мозга, а также своеобразного симптомокомплекса при нарушениях мозгового кровообращения, обозначенного как “воспалительный синдром”, лежат аутоиммунные реакции, причиной которых является повышенная иммунологическая реактивность организма в отношении мозгоспецифических антигенов, связанная с предварительной сенсибилизацией организма ко всему их набору или к части их. И.В.Ганнушкиной предложена гипотеза, согласно которой причиной травматической болезни головного мозга, а также воспалительного синдрома при нарушении мозгового кровообращения может быть высокая сила иммунного ответа, определяемая силой его гена. О вовлечении аутоиммунных реакций в патогенез практически всех органических заболеваний нервной системы (в том числе и детского церебрального паралича. – И.С.) можно судить по наличию у неврологических больных противомозговых антител, комплементарных к различным структурным единицам нервной системы, вызывающих четкий повреждающий эффект при их внутрицеребральном введении, а также по возможности уменьшать выраженность аутоиммунных реакций с помощью различных иммунодепрессантов.

Выводы проф. И.В.Ганнушкиной имеют самое прямое отношение к антеперинатальной и постнатальной патологии нервной системы. Нарушения мозгового кровообращения (НМК) у новорожденных детей встречаются гораздо чаще, чем полагали ранее, и, как свидетельствуют данные нейросонографии, могут иметь как ишемический, так и геморрагический характер. Наиболее характерным является сочетание кровоизлияний в хориоидальные сплетения боковых желудочков с субэпендимарными геморрагиями. Также часто встречаются выраженный отек паренхимы мозга, расширение желудочковой системы, усиление сосудистой пульсации (Е.М.Бурцев, Е.Н.Дьяконова, 1997). Вопреки прежним данным, определявшим распространенность НМК как 1-2 случая на 1000 родившихся живыми детей, эта патология выявляется при компьютерной томографии среди доношенных детей у 7-10% (G.W.Cartwright et al., 1979; H.T.Harche et al., 1972), а среди недоношенных – с частотой от 32 до 89% (A.Hill, 1983; J.H.Menkes, 1990; R.E.Meyers, 1979; L.A.Papile et al., 1978). У детей с НМК выраженной степени симптомы поражения мозга могут выявляться в течение 1-2 мес. после рождения в виде расходящегося косоглазия, нистагма, гипертонии в экстензорах конечностей, асимметрии мышечного тонуса, нарушения ритма сердца и дыхания (Е.М.Бурцев, Е.Н.Дьяконова, 1997).

По мнению И.А.Скворцова (1993), пре- и перинатальная асфиксия, родовая травма с полиморфными нарушениями церебрального и спинального кровообращения и, тем более, внутриутробными инфекциями не являются завершенными в прошлом событиями. Они обусловливают запуск текущих или прогредиентных иммунологических процессов в организме ребенка в целом, а в нервной системе – аутоиммунных, оказывающих серьезное влияние на метаболизм и трофику головного и спинного мозга и их ранее пораженных отделов, внося помехи в компенсаторные механизмы. Вызывает сомнение, пишет автор далее, правомерность рассматривать ДЦП как резидуальный синдром, а не текущее заболевание, в основе которого лежит патологический процесс в перивентрикулярной области – матрице мозга в раннем нейроонтогенезе и своеобразного триггера иммунологических событий в мозге в целом на протяжении последующей жизни. Г.И.Кравцова (1996) тоже рассматривает перивентрикулярную лейкомаляцию как морфологический субстрат большой группы ДЦП.

Из эмбриологии известно, что полипотентные клетки нервного гребня в головном отделе эмбриона участвуют в образовании черепно-мозговых нервов, а в туловищном отделе – один поток, направляясь вентрально, дает начало спинальным и вегетативным ганглиям и нейролеммоцитам, а другой содержит будущие меланобласты, которые мигрируют в кожу и мягкую мозговую оболочку convex’а и основания мозга и в substantia nigra среднего мозга. В области будущего головного мозга в момент его формирования находятся так называемые вентрикулярные клетки с высокой пролиферативной активностью (перивентрикулярный герминативный матрикс – ПГМ) – источник некоторых типов нейроцитов, глии и ангиобластов. Наиболее крупные его скопления на 24-26-й нед. гестации находятся вокруг наружного угла передних рогов и латеральных стенок боковых желудочков, поверх головки и тела хвостатого ядра, вокруг сосудов. В норме ПГМ существует в течение некоторого времени после рождения, соответствующая камбиальная зона мозжечка исчезает к 20-му мес. жизни (Н.П.Бочков, Г.И.Лазюк, 1992; Б.А.Архипов, Л.О.Карпухина, 1996).

По мнению Т.И.Сергановой (1995), у детей с перинатальной церебральной патологией в тех случаях, когда происходит формирование ДЦП, по мере созревания мозга, постепенно выявляются признаки повреждения и нарушения темпов развития различных звеньев двигательного анализатора, а также психического развития на доречевом уровне и речевого развития. С возрастом, пишет автор далее, при отсутствии своевременных, целенаправленных и адекватных коррекций патология усложняется, закрепляется, что приводит (каким образом и на каком этапе? – И.С.) к формированию церебрального паралича (т.е. ДЦПэшниками не рождаются, ими становятся! А “кем” же тогда рождаются? – И.С.) К слову, читая труды некоторых авторов-ДЦПологов, невозможно понять, когда идет речь об основном заболевании, а когда – о его осложнениях.

Предполагается, что энцефалопатия, по мнению большинства современных и старых авторов, лежащая в основе детского церебрального паралича, может явиться результатом воздействия ряда неблагоприятных факторов паранатального, – в основном, пренатального – периода. По определению Г.И.Лазюк (1989) патологические процессы пренатального (антенатального) периода включают в себя все виды отклонений от нормального развития человеческого зародыша с момента образования зиготы до начала родов. Многие исследователи к патологии перинатального периода относят и патологию половых клеток. В клинической практике наиболее распространено деление пренатального онтогенеза на четыре периода: прогенез, бластогенез, эмбриогенез, фетогенез. Фетогенез, кроме того, подразделяют на ранний и поздний. Наиболее интенсивное увеличение размеров плода происходит в первые два триместра беременности, и уже к 28-й неделе гестации завершается 90% всего процесса роста (P.M.Dunn, N.R.Butler, 1971; P.M.Dunn, 1982 – цит. по: Г.М.Савельева с соавт., 1971).

Общеизвестно, что вредные факторы, воздействующие на эмбрион и плод в возрасте до 6 мес., обусловливают грубые нарушение развития структур мозга и уменьшение общего числа нейронов. Патологические процессы, развившиеся в перинатальный период, сопряжены с более тонкими изменениями, например, с запаздыванием миелинизации и меньшей разветвленностью дендритов. Потеря вещества мозга в результате деструктивных процессов, иногда в сочетании с пороками развития, может произойти в более позднем периоде внутриутробного развития.

По мнению Г.Н.Крыжановского (1997), важную роль в развитии отдаленных поражений мозга играют вторичные патологические процессы, обусловленные включением новых эндогенных патогенетических механизмов. Комплекс таких процессов лежит в основе происхождения энцефалопатий – поражений мозга, способных к прогредиентному развитию после патогенных воздействий. Этиологические факторы энцефалопатий и лежащие в их основе процессы неспецифичны, а сама энцефалопатия является типовым патологическим процессом и охватывает многие структуры мозга (т.е. “изюминка” каждой нозологии не в этиологии и патоморфологии. Тогда в чем же? – И.С.).

Повреждения ЦНС в перинатальный период нередко являются основной причиной умственного недоразвития и непрогрессирующих двигательных нарушений (I.Diamond et al., 1966; A.Towbin, 1970; J.J.Volpe, 1981 и др.). Это, в частности, обусловлено тем, что условия жизни плода и новорожденного отличаются столь резко, что один и тот же этиологический фактор приводит в действие разные патогенетические механизмы, причем развиваются совершенно различные патологические процессы, различные синдромы (П.С.Гуревич, 1989). В свою очередь, Л.А.Никулина, Е.С.Бондаренко, Е.И.Клещенко (1995), наоборот, полагают, что анте-, интра- и неонатальные факторы в принципе оказывают однотипное воздействие на ЦНС через гипоксически-ишемические и травматические механизмы повреждения мозга, а топическую локализацию и характер повреждения в значительной степени определяет именно гестационный возраст.

Хорошо известная поэтапность развития мозга в процессе пренатального онтогенеза, смена менее развитых, менее дифференцированных структур его на все более высокоорганизованные происходит при том условии, если по мере развития последних подавляется деятельность более примитивных, менее дифференцированных функций (С.Ф.Семенов, К.А.Семенова, 1984). Поэтому, подчеркивает К.А.Семенова) (1996), процесс, начавшийся внутриутробно в результате инфекционного или же какого-либо другого поражения, прогрессирует еще и потому, что нарушение деятельности тех или иных структур мозга, в значительной степени уже созревших на данном этапе развития, вызывает задержку и нарушение созревания структур, функционально связанных с первыми, и препятствует их дальнейшему возрастному развитию. От одного этапа развития мозга к следующему формируется, таким образом, патологическая цепь, имеющая определенное выражение в клинической картине болезни, но проследить ее начальное звено, как правило, невозможно. Сложность анализа усугубляется и тем, что процесс, влекущий за собой деформацию и распад нервных клеток, будь то воспаление, вызванное тем или иным инфекционным агентом, интоксикацией и т.д., может закончиться внутриутробно. Не исключена и возможность того, пишет автор далее, что этот процесс или те последствия, которые он влечет за собой, будут иметь место и в период постнатальной жизни.

Вопрос об этиологии детского церебрального паралича – как и вопрос об этиологии вообще – является одним из самых сложных и спорных в медицине. В последние годы преимущественно в отечественной ДЦПологической литературе выдвигается ряд ортодоксальных этиопатогенетических теорий и точек зрения. По Д.С.Саркисову (1993), важным условием появления таких теорий является специализация исследователя, чем она уже (от слова узкий), тем в большей мере он смотрит на ту или иную проблему “со своей колокольни”. Увлеченность идеей приводит к занятию ею господствующего, самодовлеющего положения в сознании исследователя. И чем сосредоточеннее он думает об одном, чем дальше он углубляется в свое “оригинальное” решение вопроса, тем все более узким и полярным, не допускающим каких-либо вариантов становится это решение. Такие авторы забывают, что механизмы живого мозга не делятся на физические, физиологические, биохимические, молекулярно-биологические и т.д. Как тут не вспомнить ставшее крылатым изречение Нильса Бора о том, что решения приходят и уходят, а проблемы остаются – красноречивее всего об этом говорят цифры, приведенные выше.

Врачебное мастерство, культура, считает В.М.Угрюмов (1993), достигаются усилиями многих поколений. Однако далеко не всегда сохраняется их связь, и нередко предаются забвению предшественники. Автор вспоминает шутливый афоризм древних: “Pereat, gui ante nos nostra dixerunt” (“Да погибнут те, кто раньше нас сказал то, что говорим мы”). В многогранной деятельности врачей старшего поколения не было узкопрофессиональной ограниченности. На первый план выступало клиническое мышление. Постепенно оно стало уступать место техницизму, инструментальным и лабораторным методам исследований.

Н.П.Бехтерева призывает преодолевать ограниченность взглядов, формирующихся у исследователя, использующего для изучения (и лечения! – И.С.) сложнейшего органа – мозга – один метод, да еще нередко в ограниченных рамках какой-то одной задачи (например, борьба со спастичностью при ДЦП. – И.С.). Действительное проникновение в механизмы мозга человека (и в механизмы развития и течения заболевания, а следовательно, и лечения его. – И.С.) требует если не всегда широкого полиметодического подхода, то, по крайней мере, многопланового материала, полученного с помощью одного метода. К сожалению, пишет автор далее, в биологии и медицине аналитический подход все еще более разработан по сравнению с интегративным.

В настоящее время нейробиологическая наука остается в парадоксальной стадии своего развития: ее экспериментальные открытия совершаются в последней части ХХ в., тогда как развитие ее фундаментальных концепций отстает, находясь на уровне середины ХХ столетия (М.Верцеано, 1982). Настораживает также имеющаяся тенденция избыточного переноса экспериментальных данных в клинику.

Специализация врача и ученого в одной узкой области имеет и еще одну отрицательную сторону: не уделяется должного внимания общепатологическим вопросам, а это препятствует широкому взгляду на ту или иную патологию и мешает выработке стратегической генеральной линии лечения, рассчитанного на многие годы или даже на всю жизнь больного (Б.М.Липовецкий, 1997).

К вышеизложенным точкам зрения можно добавить, что симптоматическая терапия формирует примитивное, симптоматическое мышление у врача, заставляет его читать только соответствующие разделы в статьях и монографиях и делить их на “плохие” и “хорошие” только на основании критерия “понятности” и величины раздела о лечении. Хотя для того, чтобы сформировалось патогенетическое и этиологическое, – а в идеале единое, этиопатогенетическое, т.е. истинно клиническое, врачебное мышление, – необходимо изучать статьи и особенно монографии целиком.

В современной медицинской науке все еще не закончился аналитический этап развития, итогом которого явилось появление большого количества почти не связанных между собой “узких” медицинских специальностей. Описано огромное число заболеваний, как существующих в действительности, так и только в умах их создателей. Число этих болезней постоянно увеличивается по типу неуправляемого ракового роста. Когда-то единая и великая гуманистическая наука – врачевание сейчас напоминает средневековое раздробленное феодальное государство. Множество самостоятельных мелких медицинских “княжеств-специальностей” со своими “сеньорами” (авторитетными учеными), “рыцарями-врачами” и “вассалами-пациентами” постоянно воюют между собой за право лечить больного человека. Огромная армия врачей ведет беспощадную войну то ли с больными, то ли с болезнями. Необъятные легионы больных полегли на фармакологическом “поле брани” или остались инвалидами на всю жизнь. В этой необъявленной мировой войне не будет победителей, а только проигравшие, то есть все мы.

Создаваемое “оружейниками-фармацевтами” современное “фармакологическое оружие массового поражения” уже в ближайшей перспективе станет не менее, – а то и гораздо более – опасным для всего живого на планете, чем ядерный арсенал, химическое и биологическое вооружение вместе взятые. По своему скрытому и поэтому практически неконтролируемому обществом воздействию на природу и человечество “нашествие лекарственной саранчи” скоро будет сопоставимо с глобальной экологической катастрофой. Но мировое сообщество еще не осознало истинных размеров незаметно надвигающейся фармакоэкологической трагедии.

Априорно и “по умолчанию” считается, что возрастающая быстрыми темпами концентрация лекарственных веществ в атмосфере, воде, почве, продуктах питания, в половых клетках будущих родителей, молоке кормящей матери и т.д. является абсолютно неопасной. Но это никем не доказано. А ведь постоянное, фактически пожизненное воздействие находящихся в окружающей среде малых или сверхмалых доз препаратов, как минимум, сродни принудительному гомеопатическому лечению.

В настоящее время процесс создания, апробации и внедрения новых фармакологически активных веществ полностью находится в ведении современных “фармакологических спрутов” и оплачиваемых ими крупных научных медицинских центров. В условиях “гонки фармакологического вооружения” национальные и транснациональные гиганты фармакоиндустрии постоянно наращивают темпы наркотически сверхприбыльного производства лекарственных препаратов. Ближайшее и отдаленное действие этих – весьма активных и далеко не безобидных – средств на физическое и психическое здоровье нации, а также на организм отдельного человека и, тем более, на окружающую среду попросту игнорируется, а поэтому не изучено и совершенно непонятно абсолютному большинству ученых и врачей, не говоря уже об остальной – не образованной в этом плане – части общества. Всем нам приходится полностью полагаться на благие намерения производителей лекарственных препаратов и верить фантастическим обещаниям счастья, здоровья и долголетия, в огромном количестве появившимся в средствах массовой информации, а также настойчивым советам кровно заинтересованных в продаже торговых агентов, аптечных работников и оптимистичным вкладышам-инструкциям по употреблению новых (и старых) лекарств. Настораживает тот факт, что даже в свободной в еще памятном прошлом от коммерческой фармакологической рекламы специальной медицинской монографической литературе и газетно-журнальной периодике появляется огромное количество “заказных публикаций”, агрессивно восхваляющих очередной новый (либо реанимированных старый) чудо-препарат. Особенно печально, что авторами этих щедро оплачиваемых панегириков нередко являются маститые ученые, являющиеся признанными медицинскими авторитетами. Поэтому простым врачам приходится читать современную печатную медицинскую продукцию с опаской и недоверием, а в своей лечебной практике полагаться на старые, проверенные временем средства и, к сожалению, всегда ограниченный личный опыт. А что говорить о начинающих докторах и, тем более, – об их совершенно неграмотных в этих вопросах пациентах. Создается парадоксальная ситуация: лекарства (если верить инструкциям) действуют все лучше и лучше, а больных – все больше и больше.

Это должно беспокоить мировое сообщество. Назрела насущная необходимость в создании патронируемых (материально и по-другому) незаинтересованными общественными и правительственными организациями национальных и всемирных банков фармакологических данных об известных и потенциальных случаях негативного воздействия фармакологически активных веществ на организм отдельного человека и популяцию, а также на земную флору, фауну и ноосферу в целом. Быть может, речь должна идти об образовании своеобразной “фармакоэкологической полиции” и формировании нового экологического направления – лекарственной экологии. Очень хочется верить, что пока не поздно, и мы еще в состоянии справиться с нами же созданным “фармакологическим Франкенштейном”.

Но вернемся к теме. При общем понимании того, что адекватный подход к проблеме медицинской и психологической реабилитации больных ДЦП может быть найден только с позиции современных знаний о патогенезе этого заболевания (К.А.Семенова, 1997), взгляды современных ученых на этиологию и патогенез ДЦП различны и нередко противоречивы. Многие авторы (К.А.Семенова, 1968, 1972, 1976, 1984, 1996; D.C.McDowall, 1965; M.E.Cohen, P.K.Duffner, 1981; R.Behrman, V.Vaughan, 1987 и др.) констатируют, что этиология не только ДЦП, но и других стойких мозговых нарушений у большинства детей остается невыясненной или ее только предполагают. Отчасти это обусловлено тем, что у большинства детей, заболевших в перинатальный период, имеется слишком малое число ранних клинических признаков поражения ЦНС. Нередко мозговые нарушения после кажущегося вначале улучшения состояния в полной мере проявляются лишь после окончания формирования мозга. Поскольку умственные и двигательные нарушения центрального характера проявляются в отдаленные сроки (можно поспорить! – И.С.), точно определить, которое из перенесенных в неонатальный период заболеваний послужило их причиной, не представляется возможным (S.J.Gaskill, A.E.Merlin, 1993).

Диагностика ДЦП в периоде новорожденности чрезвычайно сложна еще в связи с тем, что спонтанная двигательная активность ребенка весьма ограничена, и большую часть времени ребенок спит (Е.В.Шухова, 1979). В первые 2 мес. жизни, когда доминирование многих позотонических автоматизмов является физиологическим, диагностика детского церебрального паралича тоже представляет значительные трудности. Лишь на 3-4-м месяце (а иногда и позднее) становится очевидной патологическая роль постуральных рефлексов, которые препятствуют овладению возрастными двигательными навыками. Этим обусловлены нередко запоздалые диагностика и лечение (Л.О.Бадалян, 1984). Синдром детского церебрального паралича, пишет Е.В.Шухова (1979), обычно выявляется только во втором полугодии жизни, т.е. в тот период, когда естественные для здорового ребенка автоматизмы уступают место формирующимся безусловным статокинетическим рефлексам и развивающимся произвольным движениям – удерживание головы в вертикальном положении, повороты ее, функции сидения, стояния, ходьбы и др. Уже в это время, продолжает автор, выявляется характер двигательных расстройств, отражающих локализацию преимущественного поражения головного мозга, определяется форма церебрального паралича.

По мнению С.Ф.Семенова, К.А.Семеновой (1984), незрелость мозговых структур и функций обусловливают практически полную невозможность диагностировать в первые недели, а иногда и месяцы жизни то заболевание, симптомы которого начинают выступать все более четко с возрастным созреванием мозга. В этот ранний период постнатального развития внутриутробные и родовые поражения мозга диагностируются как перинатальная энцефалопатия. Этот диагноз, пишут авторы далее, изменяется к 6-12 мес. на диагнозы детский церебральный паралич, микроцефалию и т.д., в части случаев наступает практическое выздоровление.

Проблема запоздалой диагностики (и лечения) актуальна не только в детской неврологии. Часто затруднительно или вовсе невозможно определить истинный возраст, в котором появились первые признаки паркинсонизма (В.Л.Голубев с соавт., 1999).

Следует добавить, что трудности диагностики психических расстройств – одного из проявлений ДЦП и другой неонатологической и педиатрической патологии нервной системы – в раннем детском возрасте, особенно в младенчестве, объясняются в том числе и тем, что клиническая картина психической патологии в таких случаях представляет комплекс соматоневрологических и психических расстройств, проявляющихся на общем фоне нарушенного нервно-психического, а нередко и физического развития (Г.В.Козловская и др., 1997). По мнению В.И.Козявкина (1992), именно многокомпонентность этиологических и патогенетических факторов развития заболевания не дает возможности выработать единую схему лечения больных ДЦП.

В настоящее время становится ясным, что прорыва в лечении детского церебрального паралича невозможно достичь, разрабатывая старые – “чисто неврологические” – этиопатогенетические концепции и не привлекая современные науки: биологию, нейробиологию, эмбриологию, общую патологию, генетику, гематологию и многие другие физико-химические и медико-биологические дисциплины, а также философию, социологию и психологию. Нервную систему нельзя более рассматривать как некий конгломерат нейронов и их отростков, в отрыве от остальных органов и тканей единого организма человека – и в отрыве от его духовной сферы.


 

§2. Факторы риска. Понятие нормы. В связи с огромной сложностью проблемы этиологии ДЦП, – фактически, ее неразработанностью – в настоящее время большинство авторов предпочитают говорить о так называемых факторах риска, которые в различных комбинациях встречаются в паранатальном, – в основном, в пренатальном – периоде и, возможно, имеют значение для развития детского церебрального паралича (Д.С.Футер, 1965; К.А.Семенова, 1968, 1996; И.Н.Иваницкая, 1993; A.H.Bowley, L.Gardner, 1980; Ю.Кюльц, Б.Вестфаль, 1984 и др.).

Понятие “факторы риска” является, по существу, эпидемиологическим. Оно сформировалось в результате накопления большого и достаточно разнородного научного фактического материала в ходе специальных исследований, проведенных на отдельных группах населения. Факторы риска как эпидемиологическое понятие вытекают из наших представлений о характеристике и влиянии отдельных факторов внешней и внутренней среды. Критерии групп (факторов) риска разрабатываются, но до настоящего времени нет единых методологических подходов к отработке этого во многом всеобъемлющего понятия. Факторы риска нередко выступают как динамический процесс, когда в период развития болезни изменяются они сами и их патофизиологические механизмы (В.Д.Трошин, 1991).

Систематика факторов, представляющих опасность для нервной системы эмбрионов, плода и новорожденного, давно проводится в Англии (Scheridan, 1962), США (Anderson, Sens et al., 1965 – цит. по: Ю.Я.Якунин и др., 1979) и других странах. При этом выяснилось, что введение в регистр факторов риска привело к тому, что 60-75% новорожденных должны быть зачислены в группу риска. По мнению Ю.Я.Якунина и др. (1979), это едва ли обосновано, так как, по данным большинства авторов, всего около 0,5% детей, переживших период новорожденности, имеют отклонения в развитии нервно-психических функций. Но, с другой стороны, эта цифра (0,5%) спорна, т.к. многие современные ученые с тревогой пишут о повсеместном росте нервно-психической и другой заболеваемости, некоторые даже говорят о “популяционной катастрофе”, “вырождении” и т.п.

Как считает Г.Г.Шанько (1994), гипердиагностика заболеваний нервной системы у новорожденных приобрела широкое распространение. Так, по данным обучающихся на кафедре детской невропатологии Белорусского ГИДУВа (которой руководит Г.Г.Шанько) врачей из разных стран СНГ, в некоторых регионах, особенно в восточных областях России, у 30-50% новорожденных “находят” органические признаки поражения головного, а еще чаще – спинного мозга; их берут на диспансерный учет и проводят так называемое “восстановительное” лечение. Такая тотальная заболеваемость, полагает Г.Г.Шанько, является, по меньшей мере, абсурдной, не увязываемой с логикой подключения защитных механизмов в родах, которые в эволюции отрабатывались тысячелетиями, а необоснованное “лечение” с соблюдением определенного режима ограничивает свободу жизнедеятельности ребенка, приводит к сенсорной депривации, лишению возможности реализации естественных двигательных автоматизмов и прохождения последовательных возрастных этапов психомоторного развития – а тем самым наносит ребенку, порой, непоправимый вред.

Действительно, с одной стороны, современное человечество стало объектом воздействия множества факторов окружающей среды, обладающих пока неизвестными либо неизученными свойствами. С другой стороны, когда патогенный агент воздействует на десятки-сотни миллионов людей, легко связать любое патологическое состояние с воздействием этого агента.

Несомненно, должен быть единый методический подход к определению группы риска, который, по мнению Р.В.Тонковой-Ямпольской с соавт. (1989), заключается в основном тезисе: риск – это еще не патология, не диагноз, не низкий уровень здоровья. Риск – это: 1 сочетание факторов, могущих привести к формированию того или иного заболевания; 2 пограничное состояние, которое при определенных условиях может перейти в манифестное (но “что”, “где” и с “чем” в организме “граничит” и когда, отчего и каким образом “манифестирует”. – И.С.); 3 комплекс факторов и состояний, характерных для возможности формирования патологии той или иной системы или органа; 4 комплекс факторов и состояний, характерных для определенного периода роста и развития ребенка: новорожденность, 1, 2, 3-й год и т.д.

По определению Н.В.Верещагина и Ю.Я.Варакина (1996), факторы риска – это различные клинические, биохимические, поведенческие и другие характеристики, указывающие на повышенную вероятность развития определенного заболевания. Все направления профилактической работы ориентированы на контроль факторов риска, их коррекцию, как у конкретных людей, так и в популяции в целом.

Факторы риска не являются причиной болезни, хотя “причинные факторы” существуют и во многом нам еще не известны. Полагают (В.И.Метелица, 1977), что факторы риска, тем не менее, каким-то образом связаны с неизвестными нам “причинными факторами”. По мнению Ю.В.Вельтищева (1982), в настоящее время концепция риска болезни ребенка должна стать ведущей. Однако такая точка зрения не может быть принята без оговорок – и не только потому, что является косвенным свидетельством нашего незнания истинных причин возникновения большинства заболеваний, нарушений и патологических состояний. Главное – она уводит в сторону от разработки вопросов этиологии и, соответственно, от поисков адекватной, – а не существующей сегодня и, в основном, симптоматической – терапии. Такое положение в какой-то мере это связано и с тем, что само понятие нормы имеет множество толкований. Так, в практической медицине нормой являются средние значения какой-либо константы или функции среди контингента условно здоровых лиц.

Значения выше нормы могут расцениваться по-разному: иногда как приближение к должной норме, а в других случаях как сомнительный или нежелательный признак (например, высокие уровни ростовых показателей). Условия современной жизни непрерывно меняются, а вместе с ними изменяется и представление о норме. Явление акселерации вынудило пересмотреть нормативы ростовесовых, гемодинамических и дыхательных коэффициентов. Внесены некоторые коррективы в показатели форменных элементов крови. Учитывая значительную частоту субфебрилитета в детском возрасте, ставился вопрос о границах нормальной температуры тела (Н.П.Мяготина, 1973).

Можно полностью согласиться с Ю.А.Макаренко (1989), что для клиницистов совершенно закономерно здоровье и патология – асимметричные по значимости и роду деятельности понятия. Если патология является реальной и практически значимой областью их повседневной деятельности, то здоровье для них нечто вроде демаркационной линии между нормой и патологией, за которую их деятельность не выходит.

В настоящее время вместо понятия о среднестатистической норме все большую популярность приобретает идея о должной или оптимальной норме реакции. Оптимум реакции соответствует зоне максимальной эффективности при высокой степени уравновешенности (взаимодействия) эффекторов (Ю.А.Макаренко, 1989). По представлениям А.Н.Меделяновского (1987 – цит по: Ю.А.Макаренко, 1989), норма реакции определяется зоной максимальных или оптимальных значений эффективности, поскольку ей соответствует наиболее рентабельный, экономичный режим работы. Еще И.И.Шмальгаузен писал, что переживание особи и оставление потомства должны служить единственным критерием для оценки индивидуальных свойств особи, как нормальных для данных исторически сложившихся условий среды или как положительных или как отрицательных уклонений от нормы. Именно понятие нормы реакции должно объединять все приспособительные свойства функциональных систем и организма в целом, т.е. высокие значения эффективности (экономичность), резервных возможностей, адекватности и качества регулирования. Имея специфические характеристики и размерность, эти свойства в определенной степени взаимосвязаны, но характер и теснота взаимосвязей и количественные значения этих показателей будут разными в зависимости от “сохранительных” и приспособительных качеств системы (Ю.А.Макаренко, 1989).

Процесс нормального и патологического развития в значительной мере детерминирован действием многочисленных факторов среды, одни из которых являются благоприятными, другие нет. В настоящее время выделяют более 400 факторов (!), способных патологически подействовать на развивающийся мозг (Т.Г.Шмарин, Г.И.Белова, 1996). Сама эта цифра говорит о реальном положении дел в вопросе этиологии ДЦП. По мнению Г.Г.Шанько (1994), необоснованная диагностика болезни на основании только наличия факторов риска или неубедительных зачастую клинических или инструментальных критериев имеет и большие деонтологические последствия для родителей, которые живут в постоянном опасении инвалидизации ребенка.

Следует различать внешние и внутренние факторы риска, а также ряд обстоятельств, которые при определенных условиях сыграют роль таких же факторов риска: а ухудшение реологических свойств крови с нарастанием ее вязкости; б психогенный стресс с подъемом артериального давления, регионарным спазмом, выбросом биогенных аминов, резкое увеличение потребностей органа в кислороде, т. е. в усиленном кровоснабжении в данный отрезок времени; в прием алкоголя, обладающего способностью угнетать секрецию антидиуретического гормона и окситоцина, вызывая тем самым снижение диуреза и снижение сокращений беременной матки (И.В.Маркова, М.В.Неженцев, 1997), изменять секрецию и выделение гонадотропинов, пролактина и кортикостероидов (Н.П.Скакун с соавт, 1980 – цит. по: Г.М.Савельева с соавт., 1991), а также синтез гормонов плаценты (Г.М.Савельева с соавт., 1991); г непривычное, неумеренное курение сигарет либо длительное пребывание некурящего человека в атмосфере с большой концентрацией табачного дыма и т.д. (Б.М.Липовецкий, 1997). Кроме этого, вредное воздействие курения происходит не только в тот период, в который женщина курит, но сохраняется долгие годы и после прекращения интоксикации.

Курение. По данным эпидемиологического обследования в г. Москве, среди женщин 20-69 лет курит каждая шестая (Г.С.Жуковский, И.С.Глазунов, А.Д.Деев, 1987). К 14 годам распространенность курения в московских школах среди девочек колеблется от 2,6% до 4,2% (И.Н.Ильченко, И.Б.Тубол, Г.С.Жуковский и др., 1989).

Курение стимулирует выброс адреналина, что может вести к катехоламиновым повреждениям сосудистой стенки, кроме того, никотин сам способен вызывать артериальные спазмы. Доказано прямое повреждающее действие никотина на сосудистую стенку, в том числе в виде субэндотелиального отека (Thomsen, 1973 – цит. по: П.Е.Лукомский, В.А.Люсов, 1977). Установлено и прокоагулянтное действие курения: у курильщиков увеличивается содержание плазменного фибриногена, усиливается агрегация тромбоцитов, что повышает вероятность тромбозов и сосудистых катастроф (T.Meade, J.Imeson, Y.Stirling, 1987).

Ряд исследователей (Г.М.Савельева с соавт., 1991) обнаружили у курящих женщин уменьшение массы плаценты и структурные изменения в ней: децидуальный некроз, уменьшение количества капилляров, истончение базальной пластины и увеличение содержания коллагена в строме ворсин хориона. Возможно возникновение так называемой никотиновой ангиопатии плаценты, характеризующейся длительным спазмом маточных сосудов, вследствие чего снижается маточно-плацентарный кровоток и развивается ишемия плаценты (K.S.Koss et al., 1980; E.L.Abel, 1984 – цит. по: Г.М.Савельева с соавт., 1991).

С другой стороны (J.A.Baron, 1996), среди курящих женщин реже встречается такое осложнение, как рвота беременных. У курящих беременных риск развития преэклампсии и эклампсии снижен на 30-50%. Среди курящих реже встречается гипертония беременных. Механизмы действия не очень ясны, однако имеется предположение, что угнетается синтез тромбоксана, снижаются темпы увеличения объема плазмы, либо сказывается гипотензивное действие тиоцианата, содержащегося в табачном дыме. Указывают на уменьшение числа случаев болезни Дауна среди новорожденных, родившихся у курящих матерей, по сравнению с некурящими. Разумеется, что эти данные не могут оправдать табакокурение.

Алкоголь. Доказано, что эффекты этанола опосредуются, в частности, системой глютаминовой кислоты или глутамата и рецепторами N-метил-D-аспартата (NMDA). Глутамат является основным возбуждающим нейромедиатором в нервной системе млекопитающих (J.C.Watkins, H.J.Olverman, 1987). Алкоголь изменяет активность глутаматергической системы мозга (E.Michaelis et al., 1987), осуществляя свои эффекты на глутаматергическую передачу, в основном, через NMDA-рецепторы (D.M.Lovinger et al., 1989; P.L.Hoffman et al., 1989). Полагают (D.M.Lovinger et al., 1989), что торможение активности NMDA-рецепторов этанолом может частично объяснить нарушение когнитивных процессов при алкогольной интоксикации. Активация NMDA-рецепторов играет важную роль в развитии гипоксии мозга и появлении эпилептиформной активности (R.P.Simon et al., 1984; R.Dingledine et al., 1986; J.A.Kauer et al., 1988). С изменениями в функционировании системы глутамат-NMDA связывают нарушения деятельности центральной нервной системы при алкогольном синдроме плода (E.Gordis et al., 1990). Кроме этого, этанол влияет на экспрессию генов (П.Д.Шабанов, С.Ю.Калишевич, 1998). Известна также способность этанола усиливать процесс агрегации тромбоцитов и вызывать спазм пиальных артериол, вследствие чего уменьшается мозговой кровоток (Г.В.Ковалев, 1990).

Дети больных алкоголизмом родителей считаются группой множественного риска (P.J.Curran, L.Chassin, 1996). Доля пораженных алкоголизмом сыновей больных алкоголизмом родителей колеблется от 17 до 86,7%, а доля пораженных алкоголизмом дочерей – от 2 до 25% (D.W.Goodwin, 1979). Исследования с помощью ЭЭГ показали, что больные алкоголизмом и их дети в возрасте до 12 лет, не злоупотреблявшие алкоголем, выявляют специфические отличия по ЭЭГ паттернам в сравнении со здоровыми добровольцами (W.F.Gabrielli et al., 1982).

По данным Т.Н.Осипенко (1996), влияние курения и алкоголизма родителей наиболее выражено у детей раннего возраста и проявляется преимущественно в виде задержки психомоторного развития и различных последствий пренатальной патологии ЦНС (позотонические, локомоторные нарушения). Автор считает, что отказ от курения и приема алкоголя в период беременности – первостепенные меры профилактики неврологической недостаточности в самые ранние периоды жизни ребенка.

Этанол является индуктором процесса клеточной смерти – апоптоза (А.М.Коршунов, И.С.Преображенская, 1998).

К сожалению, биохимическая диагностика алкоголизма несовершенна, фармакологические средства профилактики болезни отсутствуют, а его лекарственная терапия в значительной степени симптоматична (Г.В.Морозов, Н.Н.Иванец, 1983; П.Д.Шабанов, С.Ю.Калишевич, 1998 и др.).

Наркомании. Особым тропизмом к поражению нейронов черной субстанции обладает МФТП (метил-фенил-тетрагидропиридин) – синтетический аналог героина, широко используемый в среде наркоманов и способный приводить к быстрому развитию синдрома паркинсонизма, очень напоминающего по своим клиническим проявлениям классическую болезнь Паркинсона (В.Л.Голубев и др., 1999).

Возраст. Еще И.И.Мечников (1908) рассматривал старость как гигантскую атрофию нервных клеток. Установлено влияние возраста матери на частоту хромосомных аберраций потомства. Это общебиологическое явление описано как у животных, так и у человека (С.Н.Поспелов, 1975). Полагают (Б.Стреллер, 1964), что старение в какой-то мере является результатом клеточной дифференцировки и, по-видимому, расплатой за нее. Процесс старения идет уже в самом расцвете репродуктивной способности (Б.Ф.Ванюшин, Г.Д.Бердышев, 1977). Кроме того, чем старше женщина, тем продолжительнее экспозиция имеющихся у нее факторов риска, к тому же сочетающихся с возрастными изменениями.

К внутренним факторам риска также относят различные заболевания матери, патологию плаценты, недоношенность и переношенность, аноксию, родовую травму, ядерную желтуху, инфекции и интоксикации, генетические аномалии, пороки развития, ферментопатии, изоиммунный конфликт, о которых еще будет сказано.

К внешним факторам, являющимся постоянными компонентами окружающей среды, относят влияющие на популяцию в целом и во многом определяющие нормальную и патологическую природу человека геоэкологические факторы: климат, изменение привычного светового режима, ионизирующая радиация, сверхвысокочастотные электромагнитные и статические электрические поля, ионизированный воздух, содержание минералов и микроэлементов в воде и пище, облучение, информационные перегрузки и пр.

Взаимодействие организма со средой обширно и многопланово. Основы экологической физиологии нервной деятельности заложены Д.А.Бирюковым (1960), который отводил особое место изучению пределов и возможностей восприятия анализаторами различных раздражителей, так как именно анализаторы являются системой организма, приспосабливающейся для вхождения в контакт с внешней средой и первой испытывающей на себе ее влияние. Полагают (А.Б.Коган, 1972), что функционально-структурные перестройки, осуществляющие в эволюции приспособление механизмов центрального анализа к специфике экологически адекватных раздражителей, происходят, главным образом, в пределах I-III слоев коры путем направленного изменения свойств и организации ее афферентных элементов.

Сущность экологической физиологии состоит в изучении специфики механизмов регуляции, обусловленных эволюцией конкретных видов животных и раскрывающих биологические особенности их взаимоотношений со средой (Н.Н.Василевский, 1972). Подчеркивая своеобразие взаимодействия социальных и биологических факторов в жизни людей, Д.А.Бирюков (1960, 1969) развивал представление о значении экологического подхода для разработки ряда проблем гигиены и медицины, в частности, проблемы “географии здоровья” человека.

Физиологическая характеристика среды приводит к необходимости функциональной классификации раздражителей и факторов, в основу которой принимаются не их физические параметры и модальность воспринимающих рецепторов, а конечные результаты влияния на физиологические процессы в организме (Д.А.Бирюков, 1960). Выделяют три группы раздражителей (Н.Н.Василевский, 1972): 1 сигнальные экологически адекватные раздражители, оказывающие специфическое влияние на поведенческие, психические и эмоциональные реакции; 2 комплекс внешних и интероцептивных адекватных раздражителей, непрерывно воздействующих на рецепторные системы организма либо непосредственно влияющих на метаболизм и играющих, в связи с этим, значительную роль в механизмах саморегуляции и поддержания оптимальной активности жизненно важных физиологических систем (бодрствование мозга, работоспособность, деятельность сердечно-сосудистой системы, дыхания, регуляции температуры и т.д.); 3 экстремальные раздражители и факторы, под влиянием которых наступают выраженные сдвиги физиологических процессов, вплоть до развития патологических изменений. При этом свойства экстремальности раздражители приобретают вследствие превышения экологической нормы интенсивности, либо по причине сенсорного дефицита (сенсорная депривация), либо в силу резкого несоответствия биологическим ритмам жизнедеятельности. Можно добавить, что сенсорный дефицит является одним из индукторов апоптоза.

Экспериментальные исследования показали, что общим механизмом действия многих из перечисленных факторов являются изменения ауторегуляторных процессов и тонического состояния мозга, на фоне которого осуществляются быстротекущие процессы координированной активности нервных центров.

По мнению Н.Н.Василевского (1972), изучение экологически адекватных раздражителей приобретает важное значение для исследования врожденных либо формирующихся в раннем онтогенезе механизмов регуляции функций мозга. По выражению П.К.Анохина (1968), “онтогенез мозга идет навстречу экологии”, поскольку многочисленные факты свидетельствуют о первоочередном развитии тех функциональных механизмов центральной и периферической нервной системы, которые обеспечивают выживание и наиболее полное приспособление новорожденного организма к новым условиям существования. В связи с этим, обнаруживается отчетливо выраженная гетерохрония цитологического и функционального созревания центров и отдельных рецепторных и регулирующих систем. П.К.Анохин (1968) рассматривает системогенез как ведущий принцип биологического саморегулирования и онтогенетического развития.

Наряду с изучением общих биологических (экологических) закономерностей развертывания функциональных систем, большое значение имеет анализ нейрофизиологических механизмов созревания, в частности, роль экологически адекватной афферентации в регулировании функционального развития мозга. Показано, что генетическая информация об очередности, формах и темпах развития функциональных систем наиболее эффективно реализуется, если имеется контакт развивающегося мозга с соответствующими адекватными раздражителями, и в то же время нормально формируются гормональные системы организма (Н.Н.Василевский, 1972). К сожалению, механизмы “поиска” и саморегуляции оптимального устойчивого сдвига в деятельности функциональных систем организма особенно слабо разработаны в сравнительно физиологическом и экологофизиологическом направлениях, несмотря на их большое значение для общей теории эволюции рефлекторных механизмов регуляции приспособительных функций.

В экологической физиологии эмбрио- и постнатального онтогенеза существенное направление представляет изучение критических периодов развития, в течение которых условием полноценного формирования физиологических функций мозга является наличие оптимального и специфического потока раздражителей (О.В.Богданов, Т.П.Блинкова, 1969), а также своевременное включение эндокринной системы, влияющей на метаболизм нервной ткани (E.Hess, 1962; N.E.Miller, 1968).

В.Д.Трошин (1991) указывает, что экологические факторы наиболее ярко выступают в этиологии и патогенезе пренатальных, пограничных, периферических и сосудистых заболеваний нервной системы, и призывает к изучению эволюционно-онтогенетических параметров реактивности и адаптивности нервной системы к факторам внешней и внутренней среды. Определенное воздействие оказывает и социальный фактор: национальные и другие особенности питания и образа жизни, качество жизни, уровень культуры, хронические интоксикации (курение, алкоголь, токсикомании), профессиональные вредности, систематический прием каких-либо лекарственных препаратов и др.

Сложившуюся в настоящее время экологическую ситуацию, считает З.С.Манелис (1997), по существу, можно отнести в рубрику естественного хронического токсикологического эксперимента с включением многофакторных воздействий. Опасность антропогенных экологических воздействий заключается также в их резистентности к терапии на фоне продолжающегося действия экологического фактора; только устранение этого фактора обеспечивает успех лечения (Б.В.Антонов, 1993). Можно полностью согласиться с В.Д.Трошиным (1991), что только гармонизация отношений человека с окружающей средой на основе сбалансированной научно обоснованной экологической политики государства является основным звеном укрепления нервно-психического здоровья и профилактики нервных заболеваний.

По мнению многих авторов, сам родовой акт на фоне факторов риска создает экстремальные условия для новорожденного, при которых происходит травматизация вещества мозга с развитием в последующем реактивных воспалительных и дегенеративных изменений. Параллельно возникающие нарушения сердечной и дыхательной деятельности, значительные метаболические сдвиги в итоге приводят к появлению гемоликвородинамических расстройств, отеку и кровоизлиянию в мозг. Указанные изменения могут обусловить крайне тяжелое состояние новорожденного, а в случае выживания – способствовать формированию органических поражений центральной нервной системы с последующей физической и социальной неполноценностью.

У 90% женщин, родивших детей с тяжелыми формами ДЦП, отмечалась патология беременности (у 56% – токсикозы, у 22% – острые инфекционные заболевания, у 23% – обострение хронических инфекционных процессов), и 80% больных детей рождены в асфиксии (К.А.Семенова с соавт., 1981). У 16% матерей предыдущие беременности закончились выкидышами (К.А.Семенова с соавт., 1981; А.М.Асанова, Н.В.Макшанцева, 1987). У 6-10% детей, перенесших перинатальную энцефалопатию, в дальнейшем, к 6-10 месяцам, формируется отчетливая картина детского церебрального паралича (К.А.Семенова, 1996).

По данным опроса, проведенного В.Б.Ульзибатом с соавт. (Избранные вопросы…, 1993), те или иные осложнения перинатального периода выявлены у 96% их пациентов, что говорит, по мнению этих авторов, о том, что все эти дети больны с эмбрионального периода. В остальных 4% наблюдений ДЦП развился у ранее здоровых детей после вирусной инфекции или вакцинации.

Torfs C. at al. (1990) к факторам беременности, связанным с ДЦП, но не имеющим статистической значимости, относят следующие: пол, рабочий статус матери, неблагоприятно протекавшие роды, которыми закончилась предыдущая беременность, редкие визиты к врачу, лечение тиреоидными гормонами во время беременности, преждевременная руптура амниона. Еще одна группа авторов (цит. по: Ю.Кюльц, Б.В.Лебедев и др., 1984) среди 158 больных церебральным параличом выявила положительную коррелятивную связь с предыдущими преждевременными выкидышами у матерей, маточными кровотечениями во время беременности, недоношенностью и тазовым предлежанием плода. По мнению К.А.Семеновой с соавт. (1972), любой из вредных факторов, действовавших на плод в период его развития, при определенных условиях мог служить причиной начала и дальнейшего развития аутоиммунного процесса в организме плода, в результате чего развитие нервной системы плода могло оказаться нарушенным.

По времени развития можно различать параличи: 1 пренатальные, возникшие до родов, т.е. внутриутробно; 2 натальные, родовые, т.е. зависящие от процессов, развившихся в головном мозге ребенка во время родов; 3 постнатальные, т.е. появившиеся в первые годы жизни ребенка (Х.Г.Ходос, 1974).

По сводным статистическим данным (И.Н.Иваницкая, 1993), доля пренатальных факторов варьирует от 37 до 57-60%, доля интранатальных и перинатальных колеблется в пределах 27-40%, доля постнатальных факторов – от 3,6 до 25%.

По Cougelmass (1958 – цит. по: К.А.Семенова, 1968), 20% занимают поражения мозга в пренатальном периоде (генетические и врожденные поражения), 70% – в перинатальном и только 10% – в постнатальном.

По Ю.Кюльц с соавт. (1984), церебральный паралич в 52% случаев имеет пренатальное происхождение (в том числе в 25% случаев с четко очерченными факторами риска: близнецовостью, врожденными дефектами центральной нервной системы и других органов, инфарктом плаценты), в 33% – интранатальное и в 12% – постнатальное происхождение.

По данным М.К.Недзьведь (1996), пренатальные нарушения составляют 75-80% всех этиологических факторов. Связь этиологического фактора с эмбриональным периодом прослеживается у 55%, с интранатальным – у 42% больных (В.В.Руцкий, А.М.Ненько, 1989). Другие исследователи (цит. по: Ю.Кюльц с соавт., 1984), проанализировав 258 историй болезни детей с ДЦП, обнаружили факторы риска в 73% случаев во время беременности и в 60% случаев во время родов.

В работе В.А.Клименко, Д.Л.Герасимюк (1992) основные этиологические факторы при сочетании ДЦП с эписиндромом у 115 больных 3-15 лет в 85% наблюдений относились к пренатальным, это преждевременные роды в результате угрозы выкидыша, внутриутробная асфиксия плода, токсикозы беременных, нейроинфекции в результате заболевания матери ОРЗ. Интранатальная патология (асфиксия, родовая травма, нарушение мозгового кровообращения и др.) была единственной причиной заболевания всего в 5% случаев, в то время как в сочетании с пренатальными факторами она была обнаружена у 77% детей. Постнатальные вредности, в частности, менингоэнцефалиты, гемолитическая желтуха с гипербилирубинемией в первые две недели жизни ребенка преимущественное значение имели в развитии ДЦП у 10% больных. Авторами сделан вывод, что ведущей причиной ДЦП, осложненного эписиндромом, является сочетание пре- и интранатальных факторов.

По мнению Х.Г.Ходоса (1974), постнатальные параличи чаще всего являются следствием энцефалитов, осложняющих острые детские инфекции: корь, скарлатину, дифтерию, коклюш, пневмонию и др. и реже они связаны с первичными энцефалитами и травмами. Важно, указывает К.А.Семенова (1994), что постнатальные нейроинфекции также чаще всего развиваются у детей, имеющих перинатальное поражение мозга.

Приводимые разными авторами цифры весьма неоднородны, что, очевидно, зависит от контингента больных и разницы в тщательности сбора анамнеза у матерей. Многими подчеркивается трудность выделения какого-то одного фактора. A.H.Bowley, L.Gardner (1980) считают, что определить причину в каждом конкретном случае очень сложно, и редко, если вообще возможен, такой случай, когда ДЦП вызван одной причиной. F.Stanley et al., (1984) до 30% случаев церебральных параличей относят к группе ДЦП неизвестной этиологии. Аналогичной точки зрения придерживаются М.Вейсс, А.Зембатый (1983), которые пишут, что нередко не удается установить непосредственную причину поражения.

В НИИ педиатрии АМН СССР (цит. по: Перинат. патол., 1984) были проанализированы истории болезни 212 детей с ДЦП за 1980-1981гг. У 5,6% из них не было указаний на какой-нибудь фактор риска, у 1,9 и 3,8% детей отмечено, соответственно, один и два фактора риска, 3 фактора риска имели 11,3%, 4 – 22,1%, 5 – 20,8%, 6 – 16,0%. Таким образом, у 69,2% детей с церебральным параличом зарегистрировано по 3-6 факторов риска. Авторы сделали вывод об относительности каждого фактора риска, взятого в отдельности, и о том, что церебральный паралич, вероятно, обусловлен комплексом неблагоприятных воздействий, усиливающих друг друга. В этом же исследовании установлено, что наиболее частыми факторами риска в отношении церебрального паралича являются: токсикоз беременности с эклампсией у матерей (25,4%), недоношенность детей, родившихся на 30-32-й неделе и раньше (23,6%), масса тела при рождении менее 2000 г (18,4%) или более 4000 г (10,3%), длительные роды (11,3%).

Считается (K.K.Shy et al., 1987; R.C.Goodin, H.C.Haesslein, 1977), что факторы риска ДЦП возникают на ранних этапах беременности. О внутриутробном поражении говорит и высокая частота дисэмбриогенетической стигмации у страдающих ДЦП – 41% против 7% у здоровых (Е.И.Капранова с соавт., 1990).

В то же время другие авторы (Srivastava V.K. et al., 1992) не придают решающего значения в этиологии ДЦП пренатальному периоду. По некоторым данным (К.А.Семенова, 1976), гемиплегическая или гемипаретическая форма ДЦП в 80% случаев развивается постнатально, в период новорожденности и связана она в большинстве случаев с перенесенным инфекционным энцефалитом (М.О.Гуревич, 1937; Х.Г.Ходос, 1974). В наблюдениях Е.В.Шуховой (1979) спастическая гемиплегия чаще являлась следствием травмы черепа во время родов и составляла 65% от общего количества больных церебральными параличами. Наиболее частой причиной гиперкинетической формы ДЦП многие авторы считают ядерную желтуху (С.Футер, 1965; К.А.Семенова, 1968, 1972 и др.).

С.Н.Чернышовым (1994) проведено обследование 275 больных с атетозом и хореоатетозом, большинство которых (83%) было в возрасте до 20 лет. Атетоидный гиперкинез отмечался у 52,3% больных, хореоатетоидный – у 47,7%. У 257 больных, т.е. у подавляющего большинства, диагностирована гиперкинетическая форма ДЦП, у 117 из которых был двойной атетоз. У остальных 18 пациентов атетоз и хореоатетоз возникли после перенесенного в детском возрасте энцефалита или менингоэнцефалита.

При знакомстве с математически выверенными статистическими выкладками невольно вспоминается мысль выдающегося патолога и философа И.В.Давыдовского (1967) о том, что с точки зрения математики (и статистики. – И.С.) невозможно понять сущность процесса, потому что математика оперирует количеством, а здесь требуется понять качество процесса; сущность и есть качество. Выдающийся математик Л.О.Понтрягин (1980 – цит. по: Д.С.Саркисов, 1993) писал, что для математики обидно, что иногда ее привлекают для бутафории, для того, чтобы спрятать бедность и немощность той или иной специальной работы, например, в биологии и медицине. По мнению В.С.Репина и Г.Т.Сухих (1998), методы простого статистического анализа не всегда пригодны для полного описания полученных результатов.

Своеобразной формой поражения ЦНС является альтернирующая гемиплегия, впервые описанная Verret и Stell в 1971 году (цит. по: Н.П.Нечкина с соавт., 1994). Возраст появления гемиплегических атак находится в пределах от одного до 18-ти мес. Слабость в мышцах левых или правых конечностей развивается внезапно, сопровождаясь или снижением мышечного тонуса или его повышением по экстрапирамидному типу. На протяжении отдельного приступа мышечный тонус может менять свой характер. Во время таких атак больные обычно сохраняют способность ходить, сознание не утрачивается; в части случаев больные плачут, жалуются на головную боль. Относительно нередко парез и нарушения мышечного тонуса охватывают мышцы 3-х или 4-х конечностей. В последнем случае приступы сопровождаются нарушениями речи, глотания, одышкой, а также вегетативными расстройствами (гипергидрозом, тахикардией). Атаки болезни нередко сопровождаются различными глазодвигательными нарушениями (нистагмом, девиацией глазных яблок, спазмом конвергенции и др.). Атаки длятся от нескольких минут до нескольких дней, но обычно – не дольше 2 недель. Часть больных страдает генерализованными судорожными эпилептическими припадками. Обследование во внеприступном периоде выявляет задержку психоречевого развития, диффузную мышечную гипотонию, мозжечковые нарушения, хореоатетозные или миоклонические гиперкинезы. Причина данного синдрома остается неясной. Электроэнцефалография, офтальмоскопия, церебральная ангиография, ЯМГ головного мозга, различные биохимические исследования не показали у больных существенных изменений.

На основании наблюдения и лечения 6 детей с альтернирующей гемиплегией 5-14 лет, эти авторы (Н.П.Нечкина с соавт., 1994) предположили, что альтернирующая гемиплегия является особой формой пароксизмальных дискинезий. У наблюдавшихся ими больных антелепсин, дидепил и галоперидол имели положительный эффект, а Л-ДОФА оказала резко отрицательное воздействие. Идентичный эффект указанные препараты имеют и при семейной пароксизмальной некинезигенной дискинезии. Это позволил этим авторам предположить, что в основе этой патологии лежат специфические нарушения медиаторного обмена в подкорковых и стволовых структурах головного мозга.

По мнению И.А.Скворцова (1995), в настоящее время можно считать доказанной роль перивентрикулярной лейкомаляции в развитии ДЦП. Доказано, пишет автор далее, также и то, что перинатальное поражение перивентрикулярной области – не событие, а процесс, имеющий более или менее длительное постперинатальное течение, что, естественно, должно полностью относиться и к его клиническим проявлениям – к детскому церебральному параличу.

И.Н.Иваницкая (1993) считает, что до настоящего времени уровень представлений об антенатальных причинах ДЦП еще низок. Не наблюдается четкой корреляции между клинической картиной и анамнестическими данными, и строгая зависимость между определенными типами церебральных параличей и вызвавшей их причиной может отсутствовать.

Клиническая оценка перинатальной церебральной патологии сложна и, порой, непредсказуема (Т.И.Серганова, 1995). Практика, пишет Т.Н.Осипенко (1996), показывает, что у ряда детей, у которых выявлены выраженные факторы перинатального неблагополучия, развитие функций ЦНС может протекать более или менее гладко, тогда как даже легкие повреждения мозга в перинатальном периоде вызывают у некоторых детей грубые дефекты двигательного и психоречевого развития в постнатальном онтогенезе. Нередко дети с острыми нарушениями гемоликвородинамики, возникшими в процессе родов и с вызванными ими значительными нарушениями регуляции тонуса мышц по типу экстензорной ригидности, впоследствии оказывались практически здоровыми.

В настоящее время ни экспериментальные, ни клинические, ни морфологические наблюдения не дают ответа, при каких условиях и какая именно вредность является центральным звеном в патогенезе ДЦП. Известен только круг патогенных факторов и условий их воздействия, которые должны быть изучены для того, чтобы найти возможность предотвращать это тяжелейшее заболевание (К.А.Семенова, 1968, 1976).

При хронических заболеваниях приспособление индивидуума к среде происходит обычно не за счет восполнения пораженных звеньев из резервов мозга, а за счет формирования своего рода нового гомеостаза, нового устойчивого состояния, которое формируется при перестройке активности очень многих, в том числе – исходно непораженных систем и структур мозга, с проявлением гиперактивности которых, а не с проявлениями собственно поражения, мы, прежде всего, и имеем дело в клинической картине заболевания (Н.П.Бехтерева, А.Н.Бондарчук, 1968; Н.П.Бехтерева, 1988). Стабильность устойчивого патологического состояния, также как и устойчивого состояния здоровья, связана с формированием соответствующей матрицы в долгосрочной памяти (Н.П.Бехтерева, 1974), а сложность его преодоления обусловлена, прежде всего, тем, что также, как и при нормальном гомеостазе, условно-компенсаторные реакции мобилизуются соответствующей матрицей долгосрочной памяти при любой попытке изменить это состояние. Дальнейший прогресс болезни может быть связан с увеличением количественных перестроек и истощением компенсаторно-гиперактивных систем, хотя возможно и первично-качественное изменение течения заболевания в форме поражения новых структур и систем мозга, что ведет к формированию следующего патологического состояния, еще более далекого от нормы. Таким образом, устойчивое патологическое состояние – один из важнейших факторов адаптации организма к среде, процесс биологически положительный – играет в лечении роль осложняющего фактора. Это один из многих парадоксов в диалектике проблем жизни, определяющих общие принципы здоровья, выживания, болезни и смерти (Н.П.Бехтерева, 1988).

К настоящему времени еще не ясны основные клеточные, молекулярно-биологические механизмы влияния нервной системы на функционирование органов и тканей (Б.Ф.Ванюшин, Г.Д.Бердышев, 1977). По мнению Д.С.Саркисова (Структурные…, 1987), роль и участие нервной системы в возникновении и становлении патологических процессов сегодня еще остаются во многом неясными.

Существуют и гораздо более ортодоксальные точки зрения на роль ЦНС в возникновении патологии. Например, в 1998 году доктор медицинских наук Лорен Мошер (Loren R. Mosher, 1998), член АПА (Американской Психиатрической Ассоциации) с 30-летним стажем, писала о том, что не существует доказательств, подтверждающих то, что психические заболевания вызываются мозгом. Многие факты говорят о том, что наша психическая жизнь в физиологическом плане определяется отнюдь не только мозгом (А.В.Иванов, 2000). Позиция философов материалистического направления в этом случае дуалистична (можно даже сказать, шизофренически расщеплена): мозг – материален, мышление – идеально!

По мнению Р.И.Кругликова (1988), высшие формы приспособительной активности осуществляет не мозг, а организм при помощи мозга. Углубление в исследования мозга, пишет Н.П.Бехтерева (1997), в том числе на основе принципиально новых, еще не созданных технологий, может дать ответ на вопрос о мозговом коде мышления. Если ответ будет отрицательным, тогда то, что мы видели ранее, не код собственно мышления, а перестройки импульсной активности, соотносимые с активированными при мыслительной деятельности зонами мозга, своего рода “код вхождения звена в систему”. При отрицательном ответе, пишет автор далее, надо будет пересматривать и наиболее общие и наиболее важные позиции в проблеме “Мозг и Психика”. Если ничто в мозгу не подлежит именно тончайшей структуре нашего думания, тогда какова в этом думании роль мозга? Только роль территории для каких-то других, не подчиняющихся мозговым закономерностям процессов? И в чем их связь с мозгом, какова их зависимость от мозгового субстрата и его состояния?

Мысли Н.П.Бехтеревой и многих других ученых и философов (M.I.Posner, M.E.Raichle, 1994; P.E.Roland, 1993) по этому поводу красноречиво свидетельствуют о том, что роль и место головного мозга, нервной системы не только в условиях патологии, но и в жизнедеятельности в целом еще далеко не до конца понятны. Назрела необходимость избавляться от примитивных патофизиологических трактовок и упрощенных терапевтических подходов в медицинских науках психоневрологического (и не только!) профиля. Проблема эта гораздо актуальнее, чем кажется. До тех пор, пока не будет раскрыта тайна мозга, нельзя ожидать существенного прорыва в лечении нервных болезней, в том числе и детского церебрального паралича, и мы, врачи, и дальше будем оставаться в роли пассивных наблюдателей чужих страданий.

По мнению Л.О.Бадаляна и И.А.Скворцова (1986), строгая системность поражения мозга противоречит представлениям о решающей этиологической и патогенетической роли таких факторов, как внутриутробная гипоксия, асфиксия и внутричерепная травма в родах.

В.Б.Ульзибат с соавт. (Избранные вопросы…, 1993) считают, что причиной ДЦП может быть любой из вышеперечисленных факторов, за исключением прямого влияния родовой травмы. Единственным органом, страдающим, по их мнению, при ДЦП в 100% случаев, является мышечная ткань, а достоверные подтверждения поражения других систем, в частности, ЦНС, встречаются реже. Авторы утверждают, что при ДЦП органом-мишенью для вредных факторов в перинатальном периоде является мышца, а ЦНС страдает (но все-таки страдает! – И.С.) вторично, в результате аутоиммунного процесса и т.д.

В.Н.Русских (1959) призывал при изучении нервных и психических болезней не ограничиваться изучением структур ЦНС, а сосредоточить внимание на соматическом статусе, так как любая строгая системность поражения отделов ЦНС всегда является сомнительной в отношении их независимости от общих процессов, протекающих в организме, и от обменных факторов (выделено мной. – И.С.). По мнению В.М.Угрюмова с соавт. (Висцеральная патология…, 1975), любое поражение мозга необходимо рассматривать как нарушение функции целостного организма с развитием комплексной патологии.

Изучение факторов риска, считает К.А.Семенова (1968), должно идти по пути комплексного анализа вредности, периода ее воздействия и тех условий развития плода, в которых эта вредность действует. Только комплексный подход к этой сложнейшей задаче – пониманию причин, обусловливающих тяжелое поражение мозга на ранних стадиях его развития, – позволит приблизиться к решению вопроса об этиологии церебральных параличей.

Более точные представления об этиологии ДЦП могут быть получены при анализе данных о причинах развития отдельных типов ДЦП, выделенных в зависимости от преобладания тех или иных проявлений двигательной дисфункции (И.Н.Иваницкая, 1993).

Можно думать, что, по мере прогресса науки, получения новых сведений, представится в последующем возможность выделить группы с идентичной этиологией, патологоанатомическими и клиническими признаками, что, в свою очередь, будет способствовать пониманию природы параличей и разработке дифференцированных лечебных воздействий (И.А.Скворцов, И.Н.Иваницкая, 1993).

Итак, пока остается совершенно непонятным: каким образом под воздействием факторов риска и на каком этапе их воздействия происходит тот “переход количества в качество”, в результате которого и появляется “нечто”, называемое детским(и) церебральным(и) параличом(чами), – эта болезнь без названия, без этиологии, без патогенеза и без методов лечения, это, – если перефразировать крылатое высказывание Axenfeld’а и Nuchard’а о неврозах – “незнание, возведенное в степень нозологической единицы”. С горечью приходится констатировать, что мы еще так же далеки от разгадки тайны ДЦП, как Литтль и Фрейд в XIX веке.

Факторы риска возникновения ДЦП (по Ю.Кюльц с соавт., 1984).

I. Семейные.

1. Неврологические заболевания у других детей.

2. Длительность стерильного периода больше 5 лет.

3. Спонтанные аборты (два и больше).

4. Выкидыши (два и больше).

II. Беременность.

1. Возраст матери 18 и более 40 лет.

2. Инфекционные заболевания во время беременности (в том числе вирусные инфекции).

3. Другие заболевания матери:

а) диабет;

б) гипертиреоз;

в) нефропатия;

г) неукротимая рвота беременных;

д) сердечно-легочная недостаточность;

е) патология почек;

ж) болезни печени;

з) гематологические заболевания;

и) другие заболевания (сифилис, туберкулез, токсоплазмоз, листериоз, аномалии скелета и др.).

4. Лекарственная терапия во время беременности.

5. Профессиональные вредности (радиоактивность, вибрация, химические реагенты и др.).

6. Хирургические вмешательства, наркоз.

7. Несовместимость по группе крови, резус-фактору.

8. Маточное кровотечение.

9. Гидрамнион.

10. Многоплодная беременность.

11. Нарушение сроков беременности (менее 37 и более 42 недель).

12. Внутриутробная гипотрофия и недостаточность плаценты.

13. Эклампсия, токсикоз беременных.

14. Стресс на протяжении беременности.

15. Алкоголизм.

16. Травмы матери во время беременности.

III. Роды.

1. Домашние роды.

2. Патология плаценты:

а) предлежание плаценты;

б) placenta previa;

в) преждевременная отслойка плаценты;

г) тугое обвитие пуповины;

д) выпадение пуповины;

е) узлы и опухоли пуповины.

3. Патология родовой деятельности:

а) слабость;

б) длительные роды;

в) стремительные роды;

г) преждевременное отхождение вод (сухие роды).

4. Патология родовых путей (сужение таза).

5. Неправильное положение плода (ножное, ягодичное, поперечное).

6. Инструментальные роды (щипцы, вакуум-экстракция).

7.Оперативные роды (кесарево сечение).

8. Роды близнецами.

IV. Период новорожденности.

1. Асфиксия, оценка по шкале Апгар менее 7 балов.

2. Желтуха новорожденных.

3. Гипогликемия.

4. Тяжелый или хронический ацидоз.

5. Серьезные инфекции периода новорожденности (менингоэнцефалит).

V. Ребенок.

1. Масса тела менее 2000 г или более 4000 г.

2. Окружность головы менее 32 см (при нормальной массе тела).

3. Выписан из роддома после 7-го дня.

VI. Другие.

Еще более 70 лет назад И.В. Давыдовский писал, что современная медицина ушла почти целиком в анализ, синтез отстает, отстают обобщающие представления, на которых только и можно построить более или менее стройное учение о болезнях. Также можно вспомнить И. П. Павлова, что “этиология – самый слабый отдел медицины. И в самом деле, разве обыкновенно причины болезни не закрадываются и не начинают действовать в организме раньше, чем больной делается объектом медицинского внимания”. Действительно, в тот момент, когда больной становится объектом внимания медиков, поздно говорить о профилактике, а нужно лечить заболевание. И в настоящее время, прав Г.И.Косицкий (1977), вопрос об этиологии был и есть в медицине одним из самых главных, постановка и решение которого находится в прямой зависимости от уровня развития науки, т.к. для победы над болезнями нужна не только охрана здоровья больных, но и охрана здоровья здоровых.

Недостаточное знание этиологии создает тупиковую ситуацию в плане уяснения общего патогенеза, ибо не представляется возможным понять, какая закономерность кроется за, может быть, неслучайной связью того или иного фактора, а подчас и сочетания их, и развитием болезни, а незнание частного патогенеза порождает терминологическое многообразие (З.С.Манелис, 1997).

В клинике нередко принимается точка зрения, согласно которой механизм действия не анализируется, так как важен лишь конечный положительный лечебный эффект. Такая точка зрения, считает Н.П.Бехтерева (1988), имеет право на существование, но она же дает возможность оспаривать, прежде всего, сами клинические, все еще далекие от идеала, результаты, и только зная, что происходит в нервной ткани при воздействии на нее, можно управлять лечением. И тогда не будет необходимости, по меткому выражению И.В.Давыдовского, “тушить пожар, не зная теории горения”.

Причина болезни, считают С.Ф.Семенов и К.А.Семенова (1984), заключается в сочетанном действии на человека этиологических факторов и его реакции на них в форме защитно-приспособительных и повреждающих механизмов как на биологическом, так и на психическом уровнях, составляющих патогенез болезни, ее саморазвитие.

С точки зрения материалистической диалектики, причинный фактор, в значительной мере определяющий развитие заболевания, является лишь одним из звеньев в беспрерывной цепи экзогенных влияний. Выделение этого звена из общей цепи экзогенных влияний условно, так как в конечном итоге вся совокупность влияний дает тот результат, который не мог бы быть получен при воздействии каждого из них в отдельности. Вместе с тем, выделение ведущего звена в каждом отдельном случае необходимо, так как это позволяет понять особенности, специфику клинической симптоматики, обусловленную воздействием фактора, преобладающего среди прочих других влияний, и, возможно, применить обоснованное лечение (З.С.Манелис, 1997).

При решении вопросов этиологии, указывает Д.С.Саркисов (1993), необходимо помнить о том, что причиной болезни следует считать фактор, без которого она не может возникнуть ни при каких условиях. А за термином “полиэтиологичность” в подавляющем большинстве случаев скрывается незнание этиологии конкретной болезни, подменяемое различными гипотезами, предположениями, рассуждениями, и к термину “полиэтиологичность” следует относиться критически, понимая, что он отражает собой лишь современное состояние вопроса и требует дальнейших исследований для точной идентификации действительных причин данного страдания.

Очень важным является вопрос о дальнейшей судьбе этиологического фактора после того, как началась болезнь. Речь идет о том, сохраняет ли причина болезни свое значение на всем ее протяжении или только “запускает” патологический процесс? Некоторые авторы (С.Ф.Семенов, К.А.Семенова, 1984 и др.) считают, что с определенных этапов патогенез приобретает свойства этиологии заболевания, а этиологический фактор отходит на задний план или выступает в новом качестве, формируясь из промежуточных звеньев патогенеза, или вовсе теряет активную роль в течении заболевания. Другие (Р.Х.Цуппинг, Э.Ю.Кросс, 1968; Р.Х.Цуппинг и др., 1968) указывают, что как исход патологического процесса, так и выраженность биохимических изменений могут быть обусловлены этиологическим фактором.

По мнению Д.С.Саркисова (Структурные…, 1987; 1993), обязательным условием длительного прогрессирования патологического процесса является персистирование вызвавшей его причины, при успешном устранении которой не только острые (дистрофические, воспалительные), но и хронические (склеротические), причем далеко зашедшие, изменения могут подвергаться полному или почти полному обратному развитию.

Продолжающееся действие этиологического фактора, пишет Г.Н.Крыжановский (1997), обусловливает усиление повреждения, нарушение саногенетических, компенсаторных и контролирующих механизмов. Изучение механизмов патологических процессов невозможно без изучения этиологических факторов, индуцирующих, непрерывно поддерживающих, усложняющих и комбинирующих эти механизмы. Именно отсутствие четких сведений об этиологии многих болезней является главной причиной того, что лечение их пока ограничивается попытками воздействия на те или иные звенья не до конца ясного патологического процесса.

Некоторые авторы (Б.В.Ульзибат с соавт. – цит. по: Избранные вопросы…, 1993 и др.), напротив, считают, что в медицине возможен результат только от патогенетически верного лечения. По мнению других (Структурные…, 1987; Д.С.Саркисов, 1993), патогенетическая терапия в огромном числе случаев позволяет только притормаживать прогрессирование болезни, пролонгировать ее течение. Поэтому так велика роль этиологической терапии, т.е. идентификации основной причины болезни и условий ее действия с последующим их полным устранением (Структурные…, 1987; Д.С.Саркисов, 1993).

Факторы риска – как тут не вспомнить замечательные слова В.Г.Белинского о том, что “в науке должно искать идеи. Нет идей – нет науки. Знание фактов только потому и драгоценно, что в них вскрываются идеи: факты без идей – сор для головы и памяти (а что такое терапия по типу: “лечу то, не знаю что” – решайте сами. – И.С.). Вот почему проблема этиологии детского церебрального паралича, – впрочем, как и проблема этиологии в целом – не теряет своей актуальности.

Защитные Рольставни на окна и двери с улицы: цена

Rambler's Top100 Химический каталог

Copyright © 2009-2012